Владимир Балух: «Если убрать из Крыма армию, мы увидим, каких флагов над домами будет больше»

Владимир Балух: «Выключи российское».

«Украина молодая» интервью с украинским патриотом из Крыма Владимиром Балухом публиковала в ноябре 2019 года, почти через два месяца по его возвращении из российских застенков-тюрем. Сегодня — изложение разговоры Владимира с журналистами «УП».

Владимир Балух — один из самых известных украинских политзаключенных, крымчанин и, как он сам себя называет, украинский националист. Последний статус он подтверждал не раз.

В декабре 2013 года, во время Революции достоинства на столичном Майдане, повесил на высокую жердь на своем тракторе красно-черный флаг.

А в начале оккупации решил «потроллить» своих сине-желтым — вывесил его на своем доме вместе с табличкой «улица Героев Небесной сотни».

Правда, вместо возмущенных односельчан пришли возмущенные правоохранители.

Оккупанты осудили его за неповиновение оперпрацівникам, якобы хранение боеприпасов и взрывчатых веществ и избиение начальника изолятора. Против несправедливого приговора Балух голодал более 200 дней. Из заключения писал письма.

На каком этапе дела сейчас — не знает.

7 сентября 2019 года Балух вернулся в Украину в рамках большого обмена. И уже 10 месяцев живет в стране, которой руководит президент Владимир Зеленский.

Мы встречаемся с ним в жаркий июньский день возле Киевского апелляционного суда на Соломенской, где защита Сергея Стерненка обжаловал его домашний арест.

На Балухові белая футболка с надписью «Выключи российское», а в руках — люлька. Он много говорит о разочаровании властью Зеленского, называет главу ОПУ Андрея Ермака «спецоперацией Кремля», радуется за собратьев-политзаключенных, которые собираются в политику, и умиляется, когда говорит о Крыме, любовь и маму.

«Если человек пользуется и в быту, и с экранов соцсетей украинском языке — это для меня большой показатель»

— Вы вернулись в Украину почти сразу после того, как в Украине избрали нового президента, новый парламент и назначили новое правительство. Или была какая-то перемена, что вам сразу бросилось в глаза?

— Я до того был последний раз в 16-м году в Киеве, и тогда-то в обществе, на улице чувствовалось, что в стране идет война, волонтеры работают, много было слышно украинского языка. Вот чувствовалось, что в стране идет война и страна сопротивляется. А после возвращения, выходя на улицы, такое вот впечатление, что войны нет… Любые проблемы люди решают, о чем разговаривают, но только не о войне.

Исключительно в среде переселенцев из Крыма, которые вынужденно покинули его, в кругу активных граждан, там еще, конечно, есть тревога за все, что происходит в стране. Об этом постоянно говорят, над этим постоянно думают, что нам дальше делать. Ну застроен Киев меня поразил, даже в сравнении с 16-м годом. Неконтролируемое дикое строительство, застраивается каждый метр. Как грибы, стоят эти дома.

— У вас на футболке написано «Выключи российское». Как вы думаете, российского, когда вы вернулись, стало меньше?

— К сожалению, при этой власти его чем дальше, тем больше становится. И это заметно каждый день. Я не знаю, сознательно или бессознательно анонсировал Сивохо своего времени «тактику мелкого шага», которым они двигаются. Каждый день разбиваются устои, касающиеся языка, армии, воды в Крым…

Такое впечатление, это у меня уже почти уверенность — что власть Зеленского сейчас имеет все признаки оккупационной администрации. Не государственной власти, а оккупационной администрации, временной.

На мой взгляд, цель одна — создать напряжение в обществе, распылить силы ее сознательной части и в конце привести Медведчука. Какое это будет фамилия — неважно, но именно этот, так называемый, «Опоблок — За жизнь».

Я считаю, что именно Медведчука они ведут к власти.

— То есть вы соглашаетесь, когда новую власть называют реваншистской, так? Вы думаете, это ее сознательная позиция?

— Здесь очень все просто. Вот смотрите, когда 7 сентября мы (политзаключенные. — «УП») вернулись в Украину, назначили правительство Гончарука.

Была картинка сразу и были большие ожидания среди общественных, правозащитных организаций. Например, это министерство, которое нами занималось (Министерство по делам ветеранов, временно оккупированных территорий и внутренне перемещенных лиц. — «УП»), Оксана Коляда — новое лицо из волонтерского среды, с большим желанием перенастроить, изменить систему. Я помню, как горели у них глаза, что они хотели что-то делать.

Но когда бы я туда не заходил, там постоянно были какие-то реорганизации, недокомплект. Они не пытаются сделать — кругом какая-то бумажка с запретом на это, то есть система осталась та же.

Вот есть картинка, что это вроде бы волонтеры, а когда эти люди хотят что-то сделать полезное, правильное, в них нет этой возможности. И так вот чем дальше, тем больше чувствовалось, что это все ненастоящее.

Даже если и были новые лица, то они выполняли роль такого антуража какого. И то, что это правительство полгода не просуществовал, — очередное тому подтверждение.

И все эти зашквари власти, этот детский сад, который на картинку работает, вся эта нелепость, відосіки — это все ширма. А за кулисами происходят важные процессы, и сама смена правительства… теперь этих всех регионалов, «табачников» в культуру вернули, за язык берутся… Они же не прекращают это движение.

Общество дает вроде бы отпор — они включают заднюю и начинают обходить с другой стороны. Вот свежий пример: за министра образования не проголосовала Рада (профильный комитет. — «УП»), его назначают обходным маневром, там, в. а. И этот в. а., сколько он будет работать — неизвестно.

Как на меня, это все ширма, за которой все происходит в направлении, который нужен Кремлю: внутренняя дестабилизация, показать картинку гражданского противостояния, что здесь бьют и прочее, что президент непутевый — «здесь только мы сможем навести порядок» — и привести Медведчука.

Я не мог бы никогда представить себе, сидя там, что вернусь в страну, где такие каналы, как «Zik», уже будут совсем другой направленности. Что три такие мощные общероссийские каналы принадлежат Медведчуку.

Я не знаю о бизнес Медведчука… Насколько он мощный, чтобы удерживать такие каналы? А здесь теперь, оказывается, в «1+1» доля его… И эти с ОПЗЖ даже на «Прямом» канале появились.

Мне очень больно, что общество в общей массе своей не пытается как-то правильно проанализировать это и понять, что нас в конце концов тянут в орбиту Кремля.

— Вы говорите, что за этой ширмой происходят опасные процессы. Вы же фермером в Крыму были, и образование у вас аграрная. Тема с подачей воды в Крым. У Зеленского то собираются ее давать, то не собираются…

— Это самая большая измена, которую эта власть может по отношению к крымчанам себе позволить. Вы не можете ничего сделать для деоккупации? Просто тогда лучше ничего не делайте, не делайте глупости.

Здесь даже не может быть двух каких-то мыслей по этому поводу. В Крыму для людей, для граждан Украины, для их бытовых нужд абсолютно хватает крымской воды. Система перестроена Украиной после того, как Крым был передан за Советского Союза. Еще до постройки Северо-Крымского канала. В Крыму есть горы, которые формируют запас воды.

Вопросов с тем, чтобы напоить людей, о какой гуманитарной катастрофе — это такое же вымышленное вопрос, как преследование русскоязичних. «Прітєснєніє рускоязичних» и «гуманитарная катастрофа в Крыму» — это такая же схема, по которой нам пытаются навязать, что это вот «хохлы грьобаниє воду не дают» и через это проблема.

— А Россия не может так же, как «притеснения русского языка», использовать воду в Крым как повод, чтобы напасть на Херсон?

— Любой сценарий нельзя исключать. Но здесь дело не в том, что они хотят, а в том, что можем мы. Какую цену они заплатят?

— Если сравнить ситуацию, которая сейчас в Украине, с той ситуацией, которую вы переживали в 13-м году в Крыму, есть что-то похожее?

— Мы же не зря с вами вот здесь, возле суда. Я не знаю, как сейчас там, в Крыму, то есть не чувствую это кожей, не дышу одним воздухом с теми, кто там под судами. Но даже если говорить о состоянии 16-го года, то ситуация сейчас преувеличивает его по ощущениям, по наполненности. Тупо государственная машина перемалывает человеческие судьбы, чтобы овладеть здесь общественное мнение.

Даже не освоить, а просто подавить ее до такого состояния, чтобы общество перестало сопротивляться — вот то же самое я чувствую сейчас здесь. Только количество этих «космонавтов» в шлемах, которые выполняют «обязанности», а на самом деле преступные приказы, еще больше.

Нигилизм этот правовой, который позволяет себе власть, это же и есть именно то, что олицетворяет кремлевскую власть. Эту репрессивную машину олицетворяют именно такие действия, когда они могут делать что-то противоправное и нет механизма на это повлиять и прекратить. А любое твое действие расценивается ими по строкам законодательства.

Слава Богу, что у нас общество не настолько подавлено, ну и, конечно, это не делается в один день, и в Украине это сделать в итоге невозможно. Немножко другая земля, с другим менталитетом.

Я когда сидел в «одиночке», времени много было, а переписываться удавалось только на русском языке. Ну вот вроде слова те же, буквы те же, все то же самое, но вот даже «украинский русский» язык и «русский русский» язык — они разные. От этого и ощущение.

Я еще тогда сравнил, что это то же самое, что взять Репина и Левитана: одни и те же краски, но из-под кисти Репина получается «Письмо запорожских казаков турецкому султану», а в Левитана «Над вечным покоем».

— Владимир, относительно того места, возле которого мы сегодня собрались. Значительная часть людей, которая поддерживает Сергея Стерненка, выходит, чтобы помочь ему защитить свое право на самозащиту. Но кажется, что у вас мотивация совсем другая, почему вы это делаете?

— Вы по поводу моей истинной мотивации?

— Так, вы же не за самозащиту, правда?

— Для меня право на самозащиту — это очень чувствительная вещь.

Во времена Оранжевой революции мужчина застрелил «мусора», потому что тот его постоянно доставал. Запорожченко или Запорожец, как-то так, фамилия была. Человека доставал представитель власти на протяжении долгого периода времени, он доводил человека до того, что она совершила убийство. Почему это не учитывается? Почему человеку дали 15 лет? Так, он сознательно пошел, взял ружье и застрелил. Почему у нас нет других механизмов, которые учитывают то, что человека довели?

С тех пор у меня болит эта история. И история со Стерненком болит, откровенно болит. Что это, как не самозащита, когда это третье нападение на него? Ну и, я буду откровенным, то, что человек пользуется и в быту, и с экранов соцсетей на украинском языке, — это уже для меня большой показатель.

«В 2014-м в Крыму было впечатление, что людям кто-то тумблер переключил»

— Давайте немного поговорим о Крыме. Еще до ареста вы говорили, что не общаетесь с большинством односельчан после оккупации. Как, по вашему мнению, оккупация изменила людей в Крыму?

— Давайте смоделируем ситуацию, немножко абстрагируясь от Крыма. Например, мы сидим вдвоем, и — неважно, хотели вы этого или не хотели — я вас принудил к чему-то. Даже если вы считаете, что это правильно. После этого вы змінитесь или нет?

— Конечно.

— И уже после 16-го года, когда я находился там почти два года в СИЗО, конечно, люди очень меняются. Мне много кто в СИЗО говорил, и потом в лагере, когда в Керчи был: «О, кто же знал, что такое будет, кто же знал, что такой беспредел будет. А что нам теперь сделает?» Я говорю — пойти умереть, что ты сделаешь, вы пригласили эту оружие. Вашими неумелыми действиями воспользовались, чтобы создать картинку и выдавить украинские вооруженные силы…

Многие люди просто залезли в раковину, понимая, что они не в состоянии повлиять на ситуацию. Потому что, давайте откровенно, никогда общество не сознательное на 100%. Но тех, которые активно участвуют, имеют какую-то свою идеологическую и политическую позицию и ее отстаивают, никогда не было больше 30%-35%. Это в мощные времена.

А большинство — это флюгеры. И вот изменились ли настроения в этих флюгеров, или нет? Конечно, изменились. Им же там наобещали золотые горы, что здесь пенсии и зарплаты будут шикарные, а цены, как в Украине. А получилось все наоборот. Флюгер всегда исключительно желудком думает.

Конечно, изменилось общество. И вот знаете, когда состоялась весна 14-го года, для меня был просто шок от людей. Такое впечатление, что людям кто-то (щелкает пальцами) тумблер переключил.

— Достаточно быстро, вы имеете в виду?

— Вчера человек никогда мимо не проходила, чтобы не поздороваться, что-то не спросить, и ты всегда ее выручал. А тут этот человек идет и отворачивается, тебя увидела — и как от ладана шарахается.

Это произошло где-то за месяц, эта трансформация людей.

— А много среди ваших знакомых людей, которые не приняли, не признали оккупацию?

— Достаточно. Было двое ребят, с которыми я постоянно общался, мы помогали друг другу, дружили, можно сказать. И первый, и второй вместе с семьями выехали. Один просто оставил дом, второй, можно сказать, подарил за копейки свой дом. Они сейчас — это позор для власти — зарабатывают за рубежом. Друг дальнобойщиком работает, другой на стройке.

— А остались ли контакты с кем-то на полуострове в вас?

— Конечно, я контактирую, общаюсь, с людьми из своей деревни. Но далеко не со всеми. Там эти упороті ватніки далеко не все.

— Контакты не ослабевают с каждым годом оккупации?

— Я вам откровенно скажу, они только крепчают. Есть такие люди, что был номер телефона, но никогда им не пользовался. А сейчас названивают сами, чтобы пообщаться, пожаловаться на то, что там происходит. Жаловаться там действительно есть на что.

Те, кто не зашоренные, понимают, какое зло пропаганда. И вот я вам скажу такую абсолютную, стопроцентную достоверную вещь: чтобы оценить, Крым с проукраинскими, или с пророссийскими позициями, надо убрать оттуда армию. И мы увидим, каких флагов будет больше над домами.

Конечно, сейчас россияне завозят в Крым людей, такую скрытую ассимиляцию проводят. В основном это бывшие военные, спецслужбисты, которые на пенсию выходят. Это очень заметно. Когда меня этапировали в Торжок, в Тверскую область, этапом я много с кем ехал.

Так они — именно все те, кто завезен после оккупации, кто лучшую долю искал, кто скрывался. И разговоры между ними только о том, «а то так устроился, а тот так, а там этих вояк нагнали».

Севастополь ломится от завезенных людей. Там довольно существенная доля сейчас, как на меня, — не меньше 800 тысяч. В Крыму всегда было много таких, что покупали квартиры как дачи. Сейчас такие никуда не делись, но добавилось очень много тех, которые на постоянное проживание приехали.

Есть единственный в Крыму коренной народ, он признан единственным. Есть еще несколько коренных народов, но давайте будем откровенными — их количество просто не сопоставима с крымскими татарами.

Они — коренной народ, и я, как украинский националист, считаю, что любая нация имеет право на свой дом. И крымские татары имеют право на свой дом. И они займут свое право решающего голоса на своей собственной земле.

— Как вы думаете, за Зеленского в Украине утвердят автономию крымскотатарского народа?

— Я уверен, что за Зеленского ничего хорошего не утвердят. Прошли те времена, когда можно было питать какие-то надежды.

«Никаких обязательств каких-то перед Зеленским у меня нет»

— А как вы сейчас относитесь к Зеленского, учитывая, что благодаря ему вы вернулись в Украину?

— Извините, это абсолютная неправда. Работа, проведенная для нашего возвращения, велась задолго до Зеленского. И сколько делали общественные организации, чтобы эта проблема была на поверхности, чтобы она звучала на всех уровнях, чтобы происходило давление на ту сторону.

И люди в Москве, там круглосуточно эта тема была поднята на такой уровень, что фамилии, которые звучали, стали для Путина токсичными. Если бы остался Порошенко, он бы и Порошенко нас предал. А здесь за счет этой пиар-акции… Хотя не так, для меня понятно, что это была спланированная спецоперация, которая началась с нашего возвращения.

— Что именно было спецоперацией?

— Что было спецоперацией? А вот и спецоперация, которая продолжается в Украине. Когда мы впервые услышали про Ермака?

— Когда вы вышли вместе с ним из самолета…

— Вот когда он с нами прилетел в роли главного одним самолетом из «Внуково».

— То есть, вы считаете, что создание Ермака как субъекта является спецоперацией Кремля?

— Там было много факторов, в которых был заинтересован Кремль и которые снимались этой спецоперацией — и снять токсичность, избавиться от имен, которые на слуху, так пену сверху прибрать. Это очень-очень негативно подействовало, кстати, на правозащитное движение. Просто исчезли…

— Топовые имена?

— Да, топовые фамилии исчезли, и вроде бы не стало проблемы. И сейчас надо много сил, чтобы вновь раскрутить этот маховик, наполнить его другими фамилиями, потому что проблема то никуда не делась, люди как брали ни за что, сажали по политическим признакам наших граждан, так это и продолжается.

Что изменилось с этим? Да, нас освободили. Но, простите, что, за просто так уволили? Я не Зеленскому должна благодарить, что нас освободили, я должна благодарить обществу, людям, которые молились в церквах, которые выходили на акции в Европе, в Штатах, которые стояли и поднимали эту тему и заставляли политиков этим заниматься. У меня нет ни какого… как это называется там?

— Обязательств.

— Так, никаких обязательств каких-то перед Зеленским нет. И я вам откровенно говорю, когда мы возвращались, то было желание у меня подойти к нему, спросить: «Что, тяжело? Стране тяжело? Привлекай к делу, можешь на меня рассчитывать». Вот было такое желание искреннее.

Но вот когда мы вернулись, начало приходит понимание, что на самом деле происходит в стране, и особенно уже после того, как Ермак возглавил офис президента, поменяли правительство, и те лица убрали, к которым можно было относиться с определенным уровнем уважения.

Когда у Порошенко был суд, он слова Рябошапки приводил, что сам генеральный прокурор назвал эти дела «трэшем». А что, говорит, такое трэш с английского? Это мусор. И вот это слово «трэш» все больше и больше звучит в характеристиках власти. Вот все больше осознаешь, что это настоящий мусор.

— Вы прилетели с многими людьми, которые много чего пережили. Почему никто из них не пошел в политику? И вы никакой политической деятельностью не занимаетесь?

— Я не думаю, что открою вам большую тайну — парни идут в политику. Сейчас будут выборы и довыборы в Верховную Раду, и вы увидите, что кое-кто из ребят уходит в политику.

— Некоторые из тех, кто с вами вернулись?

— Да.

— Это про партию Сенцова?

— Я об Сенцова ничего не скажу, в плане его политических амбиций, думаю, он это может сделать за себя сам. Я знаю, конечно, немножко больше, и я этого не буду говорить, это не мое дело — но Олег сейчас занимается телевизионным проектом, снимает кино. Но в конце концов нет ничего невозможного в этой жизни.

Но то, что ребята идут в политику, вы это увидите. И идут не потому, что как-то хочется сладко жизнь свою устроить.

Все, что в нас есть, по большому счету, это наши имена и пройденный путь к этому времени. Но когда порядочные люди не идут в политику, то мы имеем то, что имеем: приходит вот такой хлам. И поэтому «лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, что мог сделать, но не сделал».

— Если кто-то из этих достойных ребят, в частности, тот же Олег Сенцов, позовет вас в свой политический проект, пойдете ли вы?

— Я не пойду ни в какой политический проект. Объясню почему. Я могу сотрудничать, я уже почти сотрудничаю с политической партией, но я вступать в партию никакую не буду. Я по убеждениям националист, и хоть я и вышел в 2010 году из Конгресса украинских националистов, формально я просто разорвал с партией. Они меня считают своим, а я считаю себя просто националистом.

Откровенно скажу, если Олег Сенцов позовет в политический проект… Это, на мой взгляд, невозможно. Ну, он понимает, кто я, я понимаю, кто он. Мы общаемся, мы уважаем и понимаем друг друга. И я считаю в настоящее время при всей абсолютной моем уважении к нему, он не станет украинским националистом по определению. Поэтому у нас не может быть совместного политического проекта.

— 24 июня вы написали в «Фейсбуке»: «За украинскую власть мне было стыдно всегда. Не стыдно было только сидеть за право эту власть формировать и контролировать». За которого из президентов Украины вам наиболее стыдно?

— На самом деле наиболее стыдно не за президента, а за украинский народ, за украинцев стыдно, понимаете, за нас… Мы имеем собственную идентичность развивать, а мы позволяем себе вот такие какие-то хайпові вещи… Это самый большой стыд на самом деле.

Я это откровенно говорю, до Зеленского был Янукович самый большой стыд… Я вам могу даже по ранжиру разложить: до этого был Янукович, до этого Кучма, до этого Кравчук. Некоторые неплохие вещи были сделаны за Ющенко.

А у меня есть понимание, что если бы мы на первых наших выборах выбрали Черновола, мы имели бы совсем другую политику, не было бы никогда таких вот историй. Чорновил абсолютно понимал свое предназначение в случае, если бы его избрали. Это роль того самого Леха Валенсы в Польше — разрушить систему. А Кравчук, наоборот, пытался ее удержать.

Мы с моей подругой на суде Прошенко спорили и сошлись на словах Довженко, «боец с недостатками все же боец а муха без недостатков — это только безупречная муха».

Сейчас при власти «безупречные мухи» — как мухи, они безупречны, но от бойцов там нет ничего. У Януковича хоть какая-то была позиция. Он хотел быть здесь царьком, главным феодалом. У Зеленского вообще никакой позиции нет. Поэтому наиболее стыдно мне за них — за тех, что сейчас.

— Вы также говорили, что надо лелеять национальную идентичность. А что вам помогало держаться и быть украинцем, когда вы жили в Крыму?

— Здесь очень просто, я могу много вам рассказать, а истинным является одно-единственное слово — любовь. Я аж расчувствовался (врывается, сдерживает слезы. — «УП»)… Я от этого вопроса всегда немного розчулююся, это любовь — любовь к маме, к отцу любовь… Я маму сейчас вспомнил, простите. Меня никто никогда не воспитывал националистом.

Родители меня любили, конечно, всегда «не чаяли души, хотя я всю жизнь был «оторви и выбрось». Но когда происходят вот такие вещи, как оккупация, и следует все — все разговоры с мамой, какие-то воспоминания из детства…

Я вам откровенно скажу: у меня наступил момент, когда я понял, что «выжить любой ценой» я точно не хочу, я не приемлю этого, если придется каким-то образом предать свою любовь. Это уже не я, после этого это уже другой человек.

В тюрьме было тяжело. Были моменты, когда даже хотелось умереть, ну просто думал, что все, сил не хватит. А потом дает тебе силу одно слово в каком-то письме, которое ты получил, простое слово, никакого пафоса, никаких высказываний философов… И как оно работает? Очень просто — в этих письмах тоже была любовь.

Ольга КИРИЛЕНКО, Роман РОМАНЮК

(Интернет-издание «Украинская правда»)

http://umoloda.kyiv.ua/number/3607/180/147659/

Share Button
Previous Article
Next Article