Мистификация как реализм: рецензия на роман Ореха Зернышко «Доця» о войне на Востоке

Вспышка имени Тамара Ореха Зернышко — как комета, хвост которой порождает невероятные предположения.

Роман «Доця», подписанный псевдонимом, оказался настолько неожиданным на фоне всех нынешних рефлексий на войну, что невольно всплывали конспирологические вопросы: что это? кто? откуда? как?

Самое элегантное прошелся среди капель Ростислав Семкив: «Первый значительный текст о ситуации на востоке после «Интерната» С. Вожделенная» (Литакцент, 19.01.2020). А вот Оксана Забужко, что попробовала разобраться с настройками этого «текста», попала в ловушку.

В ловушку искусной жанровой мистификации. Информация об авторе и его собственное вступительное слово в книге «Доця» будто нарочно сконструировано по манипулятивными политтехнологическими предписаниями.

Почему-то Оксана на это не среагировала, несмотря на собственные меткие инвективы против такой специфической деятельности: «Политтехнолог — профессия, которая не имеет соответствия ни в одном европейском языке… Обманщик? системный мошенник? манипулятор массовым сознанием?.. Невозможно представить себе, чтобы кто-то официально рекомендовался: «Х., фальшивомонетчик», — а «политтехнологами» пишутся» (И снова я влезаю в танк… — К.: Кладовка, 2016).

Видимо, не обратила внимание на то, что литературные містифікатори вполне тождественные политическим, только без отрицательного знака «минус».

Когда увлеченно читаешь «Доченька», раз попадаешь, как на волос в супе, на «плохую редактуру». Вдруг приходит на ум: что, как это не нехватка опыта у молодого киевского издательства «Белка», а сознательная стилизация «под воспоминания»?

Почему бы и нет, когда даже супердосвідчена читательница пани Забужко пишет: «Я бы внесла «Доченька» Тамары Ореха Зернышко (да, это псевдоним, автор — волонтер из Донецка, сейчас живет в Киеве) в список обязательной к чтению мемуаристки — и не только украинской.

Мемуаристки — потому что, как предупреждает автор в предисловии, «Доця» является документальной книгой настолько, насколько это возможно для художественного произведения»: все герои имеют прототипов, все события происходили на самом деле, хоть и не все являются теми самыми героями. По-английски этот жанр называется faction (сочетание «факта» и «фикшн»)» (Немецкая волна, 16.07.2019).

Тот упомянутый «фекшн» — совсем не новооткрытый жанр, даже не термин, а журналистский «бантик». Сочетание «факта» и «фикшн» — явление, известное не одну тысячу лет под привычным названием «литература». Или, как говорит француженка Дельфин где Віґан, — «роман, попытка приблизиться к правде». Роман самой госпожи де Віґан называется симптоматично: «На реальных событиях» (Х.: Виват, 2018) — и это название является полным синонимом «фекшну».

Собственно, тот французский роман является интеллектуальным детективом, который расследует массовые преступления массового сознания. В частности, опиумный влияние на рядовой мозг ложной налички «на реальных событиях» («фекшн», если хотите).

В конце концов, дальше госпожа Забужко пристает на ту же тревожную мысль: «Можно не сомневаться, что именно «фекшну» будет принадлежать мейнстрим в сутки нарастающей информационной перенасичености — когда не надо, ради Бога, не надо нам ничего больше придумывать и добавлять к реальности, чтобы сделать ее захопливішою, а дайте хоть как-то справиться с тем, что есть, ибо так уж, блин, захватила, что не продохнуть…».

Как там в Керроловій «Алисе»: «— да у меня И мысли не было… — В этом и вся беда!». Но это уже о другом, о соціопсихологію современной Украины, где половина электората с преступной регулярностью выбирает для остальной части общества главарей по собственному образу и подобию — Кучму, Януковича, Зеленского. Владимир Рафєєнко в прошлогоднем романе «Мондегрін» даже сформулировал раціоорієнтир такого «народа»: «А лучше ничего и не понимать (мы в конце концов никакие не Декарти)».

Археологические раскопки земляцької ментальности отыскиваем ли не во всех литературных выходцев из Донбасса. Елена Стяжкина: «Дима был из тех счастливых или несчастных (Ревазов не знал об этом точно), которые не ставят, а потому и не отвечают ни себе, ни остальным на вопрос «зачем?» (На Языке Бога. — К.: Дух и Буква, 2016).

Станислав Асеев: «Здесь всегда конкретность вытесняла абстракцию… Наивность не имеет границ… Принципиально другая реальность… Такие разные, что порой лишь карта и делает нас чем-то одним» (В изоляции. Сообщения о Донбасс. — К.: Яростная дело, 2018). Иван Дзюба: «Преимущественно ситуативное, а не перспективное или прогностическое мышление… Жуткая атмосфера некой гибридной недоцивілізації» (Донецкая рана Украины. — К.: Клио, 2018; Черный романтик Сергей Жадан. — К.: Лыбидь, 2017).

Определенно «донецкий» роман Тамары Ореха Зернышко — будто оболочка, что впитывает-объединяет-трансформирует подобные размышления. Иногда автор откровенно намекает на источник: «Казалось, я попала в фантастический роман. Может, над ними всеми распылили психотропный газ и только у меня есть иммунитет? Или наоборот, это я сошла с ума и поэтому никак не вловлю логику и смысл окружающих? Или сплю, и это затяжной сон? Или последствия аварии, вдруг мозг после сотрясения так и не собрался воедино… Все изменились. Я перестала узнавать тех, с кем жила и работала последние десять лет. Более того, я их откровенно боялась» — это же редуцирован до края синопсис предыдущего Рафєєнкового романа «Долгие времена» (2017), не так ли? А если уж вспомнили о «Мондегрінового» Декарта, то непременно вынырнет «Доцине»: «Это жопа. Идеальная, как у Конфуция».

И тут — стоп-внимание! По нескольких месяцах, которые прошли от публикации Оксаны Забужко, открылась «страшная правда». В интервью Ольге Герасимьюк Тамара Ореха Зернышко призналась: «Я была во всех окрестностях Донецка, во всей прифронтовой зоне. А быть непосредственно в Донецке у меня не было нужды, мне люди рассказали» (ВВС, 23.12.2019).

Вот тебе и «мемуаристика» — такой себе «феномен Жюля Верна», который прославился «документальными» романами-путешествиями, хотя на самом деле путешествовал только вокруг дачи на берегу Луары.

Это не о слабости «Доке», а о ее силе. Не стоит возвышать мемуаристку — даже самого высокого пошиба, она будет проигрывать талантливой прозе по определению. «Что бы ни было написано, оно всегда будет оставаться в рамках художественного вымысла», — как формулирует Дельфин где Віґан хорошо известного в философских кругах тезис.

Зато «вымысел», обогащенный воспоминаниями, пусть и чужими, — это бонус к читательского успеха. Писательница Тамара Ореха Зернышко — а она, бесспорно, является писательницей уже в дебютном произведении, — в полной мере воспользовалась такой преференцией.

Придумала себе биографию: якобы девушкой переехала жить из Волыни к своей донецкой бабы и за десять лет сжилась со здешним людом — как вот выйти замуж по необходимости и привыкнуть.

И это не случайно-произвольная диспозиция. Такой расклад позволил романістці не поддаться эмоциональному фаталізмові и интеллектуальной анемии, выразительно струмить из произведений реальных донбасских литераторов. Вот как у Маргариты Сурженко: «Мы познали немножко ада… Проиграли… Уже ничего не поделаешь… Мне было стыдно за то, что я подсознательно хотела, чтобы Луганск остался в зоне АТО навечно» (АТО. Истории с Востока на Запад. — Брустуров: Дискурсус, 2014). Зато Дочка, проживая сепаратистскую вакханалию 2014-го с типичной, в целом, реакцией — «между паникой и апатией», — таки смогла на организацию вокруг себя осмысленного сопротивления. Нет, не вооруженного (хоть в конце к тому и идет), а, скорее, просто трезвого, нетерпимого к моральных проступков.

Про нетрезвость Донбасса-2014 есть у Елены Стяжкіної: «Революция кончилась, даже с горя запила». Есть и про моральные проступки — сказать бы, даже, о гигиенический кодекс коллаборациониста: «Когда «эти» взяли город, боль и пустота прошли. Он не сразу это понял. А когда понял, то вдруг додумался до «вовремя» и «даже лучше».

А затем и вовсе до детского слова «повезло». А дальше светит вон что: «На рынке шептались, что скоро за хорошие доносы будут давать талоны на еду». Перспектива! Главное при таких координат бытия — не задумываться («еще сдохнешь здесь от мыслей…»).

Конечно, из такого окружающего контингента не рекрутуєш сообщников для сколько-нибудь коллективного сопротивления. Все, что остается главному персонажу, — индивидуальный антитеррор: «Ревазов не верил в партизанские отряды, потому что знал о себе: человек — слаб, и трижды слабая, когда рядом другая. Умножая участников, ты множиш бедствия». Следовательно, 120-страничный, однако полноценный роман «Языком Бога» — о «сообщающиеся сосуды бедствия». Небольшая, но вместительная аллюзия на библейские мотивы и почти так же непрозрачная.

В «Доке» все проще и от того зловісніше: «Мы вышли на майдан убеждать, они пришли убивать, вот и все». Это из экспозиции романа, а ближе к кульминации уже так: «К этим людям надо относиться как к больным, одурманенных, то есть ни грамма не доверять и ни на что не надеяться. Дай Бог, скоро это закончится и их каким-то образом вылечат. Ну или пристрелят, мне уже безразлично».

Как-то Павел Загребельный направил письмо членов Шевченковского комитета: «Прочитав «Дарусю», хочется: или кого-то зарезать, или самому повеситься, или… Ну же вспомните еще какое-то чтение, что подвигало бы вас на такие не совсем традиционные действия!» (см. в кн.: Мария Матиос. Вырванные страницы из автобиографии. — Л.: Пирамида, 2010). С тех пор ассортимент наденергетичного чтение не слишком увеличился: плюс «Черный ворон» Шкляра, «Букова земля» той же Матиос и вот «Доця».

«Эта ложь правдива?» — в полемической позакоректності спрашивает одна персонажка, что отстаивает превосходство литературной интерпретации над случайностью факта, в другой, апологетки «документа» (где Віґан, «На реальных событиях»).

Последняя, в конце концов, должна согласиться: высокая проза правдивее по найвправнішу мемуаристку. Вынуждена признать, но не простить — вплоть до покушения на убийство своей оппонентки. Очень похоже на наблюдение репортажистки-эмигрантки из Донбасса Елизаветы Гончаровой в поезде, который направляется из Донбасса на Днепропетровщину: «С обеих сторон вагонных окопов уже готовы убивать ради памяти героев этой войны» (Где-то рядом война. — К.: Темпора, 2017).

Книга госпожи Гончаровой — об украинцах с востока, что «спасались от страхов, от обид, от слабостей, от стыда». И о «донецких»: «Возможно, кто-то из них делал разные плохие поступки, кто-то был равнодушным человеком, кто-то потом еще наделает беды или глупостей. Потому что обычные люди. Но они попали в огромный форс-мажор».

Так, форс-мажор, об этом писано много, в том числе и Иваном Дзюбой (не точно): «Украинской власти, по сути, там никогда не было… уместно говорить о захвате власти на Донбассе «сепаратистами»?.. По большому счету, она не изменилась, она здесь и была, просто теперь вышла из-под любого контроля». Да и в «Доке» об этом есть: «Политика по отношению к местным — это политика кнута и кнута».

Но с чем сложно согласиться — с определением «обычные люди». Как-то Иван Дзюба отметил: «Мое детство в рабочем поселке на Донетчине дышало воздухом, гигиенично свободным от мата. Матюк зашел туда только в середине 1930-х годов с босотой, что прилепилась к индустриализации».

Зашел не только мат, а и весь «русский мир». И что теперь? «Бесконечно-кровавая комбинация… Конца жертвам, крови, руинам пока не видно… И если не все, то многие из них будут невольниками своей злобы и ненависти. Или своих моральных травм. Или своей памяти… Кажется, выхода из этой дилеммы нет».

А Тамара Ореха Зернышко говорит: «До каждого человека можно достучаться, если хорошенько стукнуть». Кстати, если бы Россия не положила «тему» — быть бы ей супергумористичним писателем.

«Некультурная ты существо, Лидо. Надо говорить не «говна», а «жизненного опыта». Или — «как Инь и Янь, как тяпка и свекла». Кто еще так у нас может? Разве Марина Медникова до ее перехода в сценаристику.

В книжке Есть. Гончаровой есть такое: «Вы можете не верить, но книги — это второе, после маскировочных сеток, о чем просят бойцы». Почему-то кажется, что они просят «Доченька».

Share Button
Previous Article
Next Article