Мастерская алхимика: мистика, триллер, боевик, трагедия Василия Шкляра

Большего писательского недовольство собой, чем демонстрирует Василий Шкляр от книги до книги, нечего вспомнить в портфолио любого другого современного прозаика.

Каждый раз амплитуда его экспериментов выходит за пределы ожидаемых форм.

И даже за пределы репутационной безопасности. И имеет на то достаточно литературной смелости и авторской мужества.

Слава пришла с «Ключом» (1999) — романом, который вышел на тогдашнем литературном поприще будто ниоткуда. Василия Шкляра знали за писателя, но что именно он до сих пор писал, новый читатель не ведал: начальная его книга «Первый снег» (1977) вышла еще предыдущего поколения, а публикация «Тени совы» (1986) и «Ностальгии» (1989) пришлась на совершенно неподходящее время.

«Перестройка» открыла шлюзы импортной прозе, которая вымыла из читательского репертуара все, что вязалось с «соцреализмом», даже когда то связь была лишь хронологическому, как в случае со Шкляром. Иначе говоря, все, кто начинал за «советов», потеряли кредит доверия.

К всего, взрыв «гласности» відозмінив литературную моду: самыми желанными для читателя стали расследовательские мотивы. А этого «старые» украинские писатели просто не умели, за исключением разве Павла Загребельного, чей «Южный комфорт» (1984) стал едва ли не самым громким книгой на несколько лет и обеспечил автору статус «живого классика».

Смелость Шкляревого «Ключа» не в том, что написал сочинение в до сих пор не используемой им (и подавляющим большинством коллег) экшн-стилистике, а через введения к оповіданої истории мистического фактора — и то в статусе сюжетоутворюючого, — когда наличка «мистика» уже была дискредитирована в публичном дискурсе и считалась не достойной внимания «серьезного» писателя.

Собственно, Шкляр провокативно пошел против господствующей навкололітературної мысли и… выиграл джек-пот. Прошло четыре года по выходе «Ключа», а журнал «Академия» писал, будто о злободневную событие: «Все дискуссии о судьбе украинского бестселлера сегодня начинаются с обсуждения романов именно этого автора». Да, тогда вышло еще два романа: «Элементал» (2001) и «Кровь летучей мыши» (2002).

В «Элементали» авторский эксперимент заключался в замене мистики на блокбастерний боевик. Вышла, как небезосновательно значила киевская газета «Столічниє новости» (2002) «мощная конъюнктура… не менее радикальная, чем позволил себе поганьблений за национальную нетерпимость и великодержавное превосходство Алексей Балабанов в своем фильме «Брат-2». Этот приобретенный литературный опыт Василий Шкляр позже сполна использует в своем втором триумфальном романе «Черный ворон».

В целом трудно не согласиться с проницательным критиком Ярославом Голобородько, когда он обозначает «Элементал» «новейшей литературной энциклопедией «ходовых» и наружно актуальных тем, проблем, аспектов… рассчитанных на совершенно современный тип (западный или уже украинский) читателя-поглотителя, который крайне нуждается художественных эффектов, спецэффектов, сексефектів и надефектів, ибо без них его натренированная и закодирована воображение долго не задерживается на течения сюжетного действа» (New Russian Alternative. Знаковые тексты помежів’я ХХ—ХХІ веков». — Х.: Основа, 2005).

Итак, «Елементал» не стал литературно памятным, а лишь довеском к предыдущему бліцкріґу. Как писал журнал «Украина» 2003 года, «Василий Шкляр уверенно сидит на олимпе современной украинской литературы, держа под мышками зачитаны до дыр «Ключ» с «Елементалом».

Не стал бестселерною событием и следующий роман «Кровь летучей мыши», впервые опубликован в культовом Римаруковому журнале «Современность». То была попытка тотального триллера, когда «все в этом мире имеет свои приметы и следы», за что, сверяется рассказчик-детектив, «тревога въелась в каждую мою волосок». Эта книга самое мощное заряжена мистикой так, что украинский журнал «Коррєспондєнт» спросил: «Николай Гоголь наших дней?».

Вопрос повис в публичном воздухе, ибо автор, кажется, не учел, что на тот момент наиболее потребляемый — кинематографический — триллер отошел от непостижимого к психовмотивованого.

То есть в массовом сознании совокупление с нечистой силой, к примеру, уже утратило роль убедительного «объяснения» фабульних зигзагов.

Потерял на мистике, получил на драйве. Динамику «Крови летучей мыши» автор усилит в «Черном вороне» — и поразит всех. Так же акцентирует юмор, к которому будто передано чили (в «Крови летучей мыши»), что дальше очень хорошо подойдет к экспрессионистского «Залишенця».

«Черный ворон» в конце концов затмил «Ключ» (хотя то, думаю, останется непроминальною меткой в истории украинской литературы). Здесь смелость и мужество нашего автора достигло апогея. По большому счету, Василий Шкляр пошел против почти половины украинского электората. Актуальный сейчас лозунг романа «Бей коммунистов и кацапов!» — повлекло решение тогдашнего президента меньшинстве отменить решение Шевченковского комитета присудить «Черному ворону» главную гуманитарную госпремию.

Роман-карикатура в самом высоком понимании этого определения; неоэкспрессионизм, что искореняется не только с Мункового «Крика» и немецких художников конца 1930-х, а и из Шевченковских «Гайдамаков» (о чем стоит поговорить отдельно). И, несмотря аллюзии начитанного разума, прав критик Богдан Пастух: роман «без сомнения, будет интересен как ученому историку (для оживления фактографії), так и домохозяйке, которая не хочет «подсаживаться» на российские сериалы» (сайт Другая литература, 12.11.2009).

Подытоживая: такого литературного экспрессионизма на границе со скатыванием в шароварную публицистику, наша письменность тогда не знало. Василий Шкляр — это вообще эквилибрист на проволоке. Шаг влево-вправо — и известно что. Время срывается и он. Но в самом рискованном с точки зрения литературного произведении — «Залишенці» — ему удалось избежать.

Благодаря солидарности с позицией своих героев: «Бей коммунистов и кацапов!». Конечно, это стоит перевести в демократически-процедурную плоскость, но единственно возможная парадигма выживания украинцев от того не изменится.

Но вот странность: почему следующая «Маруся» (2014), по всем литературным параметрам выше «Черного ворона» (включительно с редуцированными фразами, очищенными от «бантиков» необов’язковости), не завоевала хотя бы сравним огласка-обсуждение? Здесь, кажется, ответ в области социологии. Думаю, что ценители «Маруси» будут голосовать на выборах не так, как фанаты «Черного ворона». Ходит не о скомпрометированную «толерантность», а об элементарной медіаграмотність. Однако главный вектор «Маруси» — «перемолотити все, что пахло большевиками», — остается в наследство от «Залишенця» сегодня.

В пространном рассказе «Черное солнце», которое дало название целой книге (2015), где приміщено и ранние короткие произведения автора, фирменного Шкляревого экспериментаторства досмотреть трудно. Титульная повествование с войны 2014-го возвращается к зужитої плакатності «Черного ворона», а добавленная специя мистики превращает историю (известную, кстати, из опубликованных ветеранских воспоминаний) чуть ли не на китч.

Однако в этой книге следует обратить внимание на эти ранние произведения. Как и реопубліковані 2014-го первые романы «Тень совы» и «Ностальгия» они дают знать, что Василий Шкляр был нонконформистом от начала. В академической Истории украинской литературы ХХ века (1998) есть лишь глухое упоминание о В.Шкляра как о касательной к идейно-проблемного круга Григора Тютюнника. Действительно, у того талантливого прозаика-ориентира является дневниковая запись, что постулирует его письмо: «Сюжет — настроение» (Дневники и записные книжки // Отечество, 1985, №11). Настроение как сюжет — это именно о все ранние произведения.Шкляра. Похоже, этим и ограничивается близость к Г.Тютюнника. Но теперь возникает иное сравнение. С Валерием Шевчуком.

На время написания упомянутой Истории литературы.Шевчук находился под публікаційною запретом уже от 1969 года и это продолжалось десять лет. Но в ослаблении репрессий вышла Шевчукова сборник рассказов «Долина источников» (1981) и роман «Дом на горе» (1983). Для Шевчука настроение тоже был отправной точкой, как для Тютюнника, и даже пунктиром повествования. Но главное для него — рефлексия состояний, попытка осмыслить их и попытаться (для персонажей) скорректировать парадигму бытия. Выкарабкаться.

Не имею оснований говорить о прямом влиянии, но ранние произведения Шкляра — о том же и в подобной интерпретации. Хоть там как, а писания «в манере» еще вчера опального писателя — это также вызов. Смелость и мужество.

И вот после двух всеукраинских триумфов получаем роман «Троща» (Х.: Клуб семейного досуга, 2017). Опять радикальный эксперимент. 100% «военные приключения». Несколько в духе, как на читательскую память, «В августе сорок четвертого» хорошего российского жанровика Владимира Богомолова. Только все наизнанку. Вместо Смерша — упавские СБ. Полевые исследования. И там, и здесь — «иногда я пристоював и так напрягал слух, что слышал, как на уши мне оседает мелкая роса». Можно назвать шпионским романом также.

Кроме улягання жанру военных мемуаров, «Троща» кардинально отличается от стилистики «Черного ворона» — карикатуры ничего нигде нет. Вот теперь отчетливо пахнуло Шевчуком: персонажи стали ловить себя на мысли и дискутировать с ней: саморефлексии превращаются в едва ли не главных «дієвців» сюжета. Внутренние диалоги персонажей самопривабливі, и автор демонстрирует хорошее владение различными техниками их трансляции (вплоть до рефлексии старой щуки, «которая устало смотрела на зеленый свет, медленно угасал»).

«Троща» — это об уничтожении московскими оккупантами одного из подразделений украинского сопротивления по окончании Второй мировой войны. Обвальная военная мощь плюс енкаведистське паутины, которые образуют давление, которое предсказывал еще Достоевский: «Дошло до того состояния, когда самое дорогое становится бременем».

Плюс любовь. Будто звенит мелодией отечественного песенного лонгселеру «Черноморец, матушка…»: «— Тогда что такое любовь? — спросила она. — Это босые ноги на снегу, Стефа». Но этот диалог происходит, как сказал бы Дюма, двадцать лет спустя. Это еще один, внутренний, эксперимент Шкляра: связать в один рассказ прежде и теперь. Есть здесь даже движение в сторону греческой трагедии. Но… вернул на дорожку Котляревского.

«Троща» не вивищилася над до сих пор добытыми господином Василием вершинами. Но его вершины отчетливо вивіщуються над ландшафтом современной украинской прозы, поэтому этот роман безусловно достоин прочтения-обдумывания. Хотя бы учитывая шаткую память нынешнего электората: «Когда я поинтересовался, как ему удалось все запомнить, Жучок выкатил на меня удивленные глаза: – А как иначе? Наступит время, когда мы будем судить их, и в кого тогда спросим?»

Share Button
Previous Article
Next Article